Пользователи
Регистрация
Вход
Глава из моей диссертационной работы "Философские идеи в творчестве Даниила Андреева" в разделе "Гносеологические основания воззрений Даниила Андреева".
«Как закатился век риторик,
Так меркнет век трехмерных школ:
На смену им — метаисторик
Из дней грядущих подошел.
Неотделимы факты мира
От сил духовности, и слеп,
Кто зрит от магмы до эфира
Лишь трех-координатный склеп».
Теперь обратимся непосредственно к методам познания, которые использует Андреев. Даниила Андреева часто называют «визионером». Словом «визионер» обычно обозначают человека, способного воспринимать иную реальность. В состоянии духовидения человек может полностью отключиться от восприятия физического мира; в других же случаях «паранормальные» восприятия могут соседствовать с обыденными, как бы вторгаясь в них (появление образов различных существ — посланцев других миров, «голоса» и т.д.). Духовидение может иметь место как в состояниях транса и сна, так и в бодрствующем состоянии.
Однако же большинство людей способно видеть сны. И в этом контексте все люди, имевшие видения иных реальностей, являются визионерами в расширительном смысле этого слова. Отличие «истинного» визионера в том, что его видения становятся для него наиважнейшим (или же одним из наиважнейших) способом получения знания о мире. Он не считает свои видения фантазией или галлюцинацией. Е. Трубецкой пишет о Вл. Соловьеве: «Я как-то сказал ему: «Твои видения — просто-напросто галлюцинация твоих болезней». Он тотчас согласился со мной. Но это согласие нельзя истолковать в том смысле, что Соловьев отрицал реальность этих видений. В его устах это означало, что болезнь делает наше воображение восприимчивым к таким воздействиям духовного мира, к которым здоровые люди остаются совершенно нечувствительными… Но это не мешало ему верить в объективную причину галлюцинаций, которая в нас воображается, воплощается через посредство субъективного воображения во внешней действительности». Свою картину мира визионер выстраивает, исходя в первую очередь из материала, полученного в состоянии духовидения. Именно в этом состоянии он обретает критерии оценки тех или иных явлений, той или иной информации. Андреев говорит: «Мои книги… зиждутся на личном опыте метаисторического познания. Концепция, являющаяся каркасом этих книг, выведена целиком из этого опыта». Личное откровение, свой собственный мистический опыт становятся для визионера по крайней мере не менее важными, чем внешние авторитеты или чувственно-рассудочный способ познания мира.
Как нам представляется, опыт духовидения лежит в основе всех религиозных традиций мира. «Абхиджна» Гаутамы Будды, Откровение Иоанна Богослова, видение пророка Мухаммеда относятся именно к этому виду опыта. Видения интерпретировались, сообразуясь с культурно-религиозной традицией, к которой человек принадлежал. Этой традицией видения могли быть отторгнуты — или же интегрированы в нее. Нередко сама традиция в результате процесса интеграции подвергалась серьезнейшей трансформации. В случае же отторжения возникала новая традиция. Новое откровение нуждалось в интерпретации — возникали комментаторские школы, религиозно-философские системы. Можно сказать, что корень каждой самобытной религиозно-философской системы есть откровение: [i]«Откровение есть таинственный внутренний акт рождения Логоса в нашей внутренней мистической стихии, это наш мистический опыт, осмысленный разумом» (Бердяев). Религиозная философия стала одним из путей противоборства господствующей в европейской философии Нового времени тенденции. Религиозно-философские системы строились с учетом опыта откровения — чужого и своего.
Яркий пример духовидения в русской религиозной философии явил Владимир Соловьев. В юности он пережил три видения, описанные им за несколько лет до смерти в поэме «Три свидания». То были видения Вечной Женственности, Софии Премудрости Божией. Эти видения предопределили весь последующий путь Соловьева — как богослова, философа, публициста и поэта. Эти видения послужили одним из важнейших конститутивных элементов для построения его философской системы. Уверенность в бытии Софии пришла к Соловьеву именно в опыте «свиданий», а не в результате силлогистических ментальных спекуляций.
Русская софиологическая традиция, инициированная духовидцем Владимиром Соловьевым, имеет своим на сегодняшний день последним звеном духовидца Даниила Андреева.
Свой собственный опыт познания — духовидческого познания — Андреев называет «религиозным»: «Существует необозримый мир религиозных чувств и переживаний, бесконечно разнообразных, часто контрастирующих между собой, различных и по своему эмоциональному содержанию, и по объекту своей направленности, и по силе, и по тону, и, так сказать, своему цвету. … Многообразию мира религиозных чувств соответствует и многообразие методов религиозного познания». Указывая, что способов такого познания множество, Андреев говорит лишь о трех из них — а именно о тех, к которым был причастен он сам. В «Розе мира» эти виды получают наименования «метаисторический», «трансфизический» и «вселенский». С. Джимбинов говорит об этих методах следующим образом: «Метаисторизм — это собственно выход за пределы истории. Трансфизика — это, конечно, выход за пределы привычного Космоса. … Достоевский как-то сказал: «В этом мире ничего не начинается и ничего не кончается». Какая суровая оценка этого мира! И начало скрыто за его пределами, и конец от нас утаен. Этот мир только коридор, только переход. И неизбежно возникает желание самому попытаться найти начала и концы, то есть выйти за пределы коридора. Это и называется у Андреева трансфизика и метаисторизм».
Слово «метаистория», заимствованное Андреевым у Сергея Булгакова, получает в «Розе мира» следующее определение: метаистория — это «лежащая пока вне поля зрения науки, вне ее интересов и ее методологии совокупность процессов, протекающих в тех слоях инобытия, которые, будучи погружены в другие потоки времени и в другие виды пространства, просвечивают иногда сквозь процесс, воспринимаемый нами как история. Эти потусторонние процессы теснейшим образом с историческим процессом связаны, его собою в значительной степени определяют, но отнюдь с ним не совпадают и с наибольшей полнотой раскрываются на путях именно того специфического метода познания, который следует назвать метаисторическим». Процесс метаисторического познания, согласно Андрееву, состоит из трех стадий — стадии озарения, стадии созерцания и стадии осмысления. Первая стадия — собственно визионерская — «молниеносное, но охватывающее огромные полосы исторического времени переживание сути больших исторических феноменов». Это переживание содержит в себе зрительный, слуховой и иные чувственные компоненты, но не исчерпывается ими. Духовидцу открывается панорама надисторических сил, борющихся между собою, чья борьба и определяет лицо той или иной исторической эпохи и процессы, в ней происходящие. Вторая стадия — более спокойная, менее шокирующая. Духовидение в ней слито с повседневным опытом, «просвечивая» сквозь него. «Результат озарения продолжает храниться в душевной глубине… . Оттуда постепенно … поднимаются в круг сознания отдельные образы, идеи, целые концепции, но еще больше остается их в глубине, и переживший знает, что никакая концепция никогда не сможет охватить и исчерпать этого приоткрывшегося ему космоса метаистории. Эти-то образы и идеи становятся объектом второй стадии процесса. … Если первая стадия процесса отличалась пассивным состоянием личности…, то на второй стадии возможно … направляющее действие личной воли». Однако ум предъявляет свои права. Человеку свойственно организовывать свой опыт в более или менее стройную картину — картину мира. Необходимо достроить отсутствующие связи, заполнить имеющуюся пустоту, «белые пятна», о которых непосредственный духовидческий опыт ничего не говорит. Наконец, необходимо интерпретировать полученный опыт с помощью отчетливых слов, образов и понятий, так как сам по себе он во многом лежит за их пределами. «Процесс вступает в третью стадию, наиболее свободную от воздействия внеличных и внерассудочных начал. Ясно поэтому, что именно на третьей стадии совершаются наибольшие ошибки, неправильные привнесения, слишком субъективные истолкования».
Еще один источник метаисторического и иных видов опыта, по мнению Андреева, — глубинная память.
Сама концепция глубинной памяти предполагает более широкий круг идей, в контексте которого она только и может существовать. Понятие глубинной памяти задает бинарную оппозицию, на втором полюсе которой находится память «поверхностная», «оперативная». Глубинная память закрыта от повседневно человеческого сознания. Доступ к ней можно получить, лишь применив соответственную психотехнику. Если воспользоваться психоаналитической терминологией, оперативная память принадлежит сознанию, глубинная же — бессознательному. Предполагается, что глубинная память — это та самая Лета, река забвения, потоки которой, однако же, текут во внутреннем мире забывающего. Лета — подземная река. Получаемые нами впечатления вытесняются новыми или же, вследствие их болезненности, подавляются насильственно. Доктрины, говорящие, в той или иной форме, о глубинной памяти, как правило, ставят целью интеграцию материала глубинной памяти с бодрствующим сознанием, хотя бы частичное снятие в отношении памяти дихотомии поверхности и глубины. Расходятся же эти доктрины в вопросе о том, какой именно материал скрывает глубинная память — насколько глубока река забвения и есть ли вообще у нее дно.
Классический психоанализ утверждает, что в глубинной памяти содержится материал опыта раннего детства. Юнгианский психоанализ, опираясь на концепцию коллективного бессознательного, говорит о возможности пережить «опыт предков» — в этом случае глубинная память содержит материал коллективного бессознательного, архетипы, на которых строится деятельность психики и сознания в целом. С этой точки зрения Юнг пытался объяснить феномены «воспоминаний о прошлых жизнях» — человеку в измененных состояниях сознания может быть доступен опыт людей, живших в других странах в другие эпохи. Трансперсональная же психология предлагает поливариантный ответ: глубинная память может содержать детский опыт, «перинатальный» опыт (опыт эмбриона и память рождения) и «трансперсональный» опыт — опыт как коллективного бессознательного, так и существования индивидуального сознания до зачатия.
В религиозно-философских системах идея глубинной памяти появляется в связи с идеей предсуществования души (индивидуального сознания). Утверждается, что душа рождается (творится, возникает) задолго до зачатия — или же существовала всегда (в этом случае глубинная память бездонна, а сознание уже только поэтому неисчерпаемо). Глубинная память в этом случае содержит материал опыта существования души до зачатия — в бестелесном состоянии или же в том или ином грубо- или тонкоматериальном воплощении. В ортодоксально-христианской философии идея глубинной памяти не может проявиться непосредственно — оригеновская концепция предсуществования души осуждена на одном из вселенских соборов. Однако Бог всеведущ и бытийствует в вечном настоящем, аспектами которого являются наши прошлое и будущее. А посему в процессе богопознания человек может «вспомнить» прошедшее, даже если происходило оно не с ним.
Кроме того, и в западной, и в восточной (прежде всего, буддийской) религиозно-философской традиции встречается представление о едином сознании, аспектом которого является сознание индивидуальное. С этой точки зрения, нет принципиальной разницы между «памятью предков» и памятью о собственных прошлых воплощениях, так как по большому счету речь и в том, и в другом случаях идет о трансформациях единого «Я», являющегося высочайшим «я» каждого живого существа (или же каждого человека). Некоторые учения говорят об иллюзорности времени, а, стало быть, и самого процесса трансформации/становления. В этом случае не приходится говорить о памяти как таковой, так как она является одним из аспектов иллюзорного времени; поскольку нет ни прошлого, ни будущего, события «прошлого» вечно актуальны, они «есть», а не «были». Здесь концепция глубинной памяти преобразуется в идею выхода из профанной ограниченности временной последовательностью. Наконец, появляется и концепция вариативного прошлого. К точке настоящего (которое само по себе иллюзорно в силу ограниченности опыта «эго») ведут из прошлого несколько (или даже необозримое множество) дорог, одна из которых актуализируется как память, другие же содержатся в глубинной памяти.
Даниил Андреев говорит о глубинной памяти следующее: «Глубинная память… — это хранилище воспоминаний о предсуществовании души, а также о ее трансфизических странствиях… . Психологический климат некоторых культур и многовековая религиозно-физиологическая практика, направленная в эту сторону, как, например, в Индии и странах буддизма, способствовали тому, что преграда между глубинной памятью и сознанием ослабела». Таким образом, по Андрееву, глубинная память содержит материал опыта прошлых воплощений индивидуального сознания (души) плюс опыт, полученный в состоянии глубокого сна (такие сновидения, как утверждает Андреев, представляют собой выход тонкоматериальных тел из физического тела и путешествия их по иноматериальным мирам).
Авторитетным источником знания о мире были для Андреева также «голоса». «Порою я оказывался способным сознательно воспринять воздействие некоторых Провиденциальных сил, и часы этих духовных встреч сделались более совершенной формой метаисторического познания, чем та, которая мною только что описана». Андреев утверждает, что «голоса» эти принадлежали «человекодухам» — существам, которые в свое время были людьми, а ныне находятся в Небесной России, сообществе просветленных («синклите»), чье последнее воплощение имело место именно в лоне российского «сверхнарода». «Я слышал, но не физическим слухом. Как будто они говорили откуда-то из глубины моего сердца. … Беседы заключались … в вопросах и ответах, в целых фразах, выражавших весьма сложные идеи. Такие фразы, не расчленяясь на слова, как бы вспыхивали, отпечатываясь на сером листе моего сознания, и озаряли необычайным светом то темное для меня и неясное, чего касался мой вопрос. Скорее даже это были не фразы, а чистые мысли, передававшиеся мне непосредственно, помимо слов».
Если обратиться к чисто герменевтической стороне проблемы, то нам не так уж важно, каким именно образом составлялся корпус идей «Розы мира». Мы имеем перед собой текст. Автор волен представить его как плод своих собственных размышлений, своей художественной фантазии. Возможен и иной вариант — автор считает свой текст инспирированным какими-то потусторонними существами; сам автор в таком случае предстает как транслятор, пытающийся по возможности без ошибок передать читателю полученное им откровение. Выбор той или иной позиции зависит от картины мира автора. Религиозно-мистическое видение мира часто способствует «трансляционной» трактовке собственного творчества. В истории религиозно-философской мысли такая трактовка нередко приводила к явлению «антиплагиата». «Антиплагиатор», создав текст, подписывает его не своим именем, а именем своего учителя, основателя школы или же существа нечеловеческой природы. В индуистской традиции огромное количество текстов — эпических, философских и других — приписывается мудрецу Вьясе. В европейской традиции наиболее яркие примеры антиплагиата — подложные диалоги Платона и весь корпус «Ареопагитик».
Особое место в европейской культуре в последние полтора столетия заняло так называемое «автоматическое письмо». В этом состоянии рука человека работает как бы помимо его собственной воли, движимая некоей нездешней силой. Появившийся текст интерпретируется практикующим автоматическое письмо как послание этой силы. Особое распространение автоматическое письмо получило в теософской среде, однако же имело место множество исключений. Одним из таких исключений был Владимир Соловьев. Фразы, записанные автоматически, встречаются в тексте и на полях рукописи трактата «София». Содержание этих фраз — обращение Софии Премудрости Божьей лично к Соловьеву.
Что касается Андреева, то можно с уверенностью сказать, что «автоматическое письмо» он не практиковал. Мало того, нельзя в его случае говорить и о «голосах» — ему приходила в голову мысль, которую он считал переданной ему «собеседником». Само выражение «в голову пришла мысль» может породить у человека вопрос — откуда же мысль приходит. Многие религиозные мыслители практиковали метод вопросов и ответов: они писали свои тексты в молитвенном состоянии, и ответы приходили к ним из внеличностной сферы, а само философствование трактовалось как сотрудничество, соработничество Бога и человека.
Так или иначе, вопрос об источнике информации Даниила Андреева — вопрос не философский, а чисто религиозный. Философский анализ и интерпретация текста не нуждаются в «локализации», «пеленгации» этого источника. Сам ли Андреев был творцом своих идей, был ли он глашатаем божественных истин или находился в состоянии демонического прельщения — все это не представляется существенно важным для философского рассмотрения, поэтому мы не видим смысла впредь возвращаться к этому вопросу.
