2. Германофильство К. Васильева и Д. Андреева. Отношение к православиюЭто, так сказать, субъективный момент. Но и объективный наблюдатель без труда заметит внешнее сходство и в биографиях, и в некоторых сюжетах Васильева и Андреева.
Когда я разглядываю картину Васильева «Нашествие»,
в памяти мерно, топотом марширующих ног начинают звучать строфы:
Как робот, как рок неуклонны,
Колонны, колонны, колонны
Ширяют, послушны зароку,
К востоку, к востоку, к востоку.
. . . . . . . .
Беснуясь, бросают на шлемы
Бесформенный отсвет пожары
. . . . . . . .
И движутся легионеры
В пучину без края и меры… (1: 132-133)
Так же зримо, как на картине, поступь нацистских орд воссоздана магией звукописи в этом стихотворении Андреева «Шквал» (1941) – восстановленном автором отрывке из уничтоженной «органами» поэмы «Германцы». Параллели между Васильевым и Андреевым ощутимы и в сценах, навеянных эпосом древних германцев и скандинавов, и в осознании ими обоими того факта, что дух этого эпоса плодотворит движение гитлеровских когорт.
Уже общим местом стала констатация обилия сюжетов с верховным германо-скандинавским богом Одином (Вотаном),
Фрейей,
валькириями,
викингами
в наследии Васильева.
Бога Одина мы дважды встречаем и у Андреева. «Беженцы», второй восстановленный им отрывок из поэмы «Германцы», начинается так: Киев пал. Все ближе знамя Одина (1: 133). Почему над Третьим рейхом реет «знамя Одина»? Потому что Гитлер с благоволением поглядывал на поползновения некоторого круга, группировавшегося подле Матильды Людендорф, к установлению модернизированного культа древнегерманского язычества (2: 482).
Поэма «Германцы» заслуживает более подробного рассмотрения, которое я начну со следующего свидетельства о Данииле Леонидовиче:
Цитата: В.М. Василенко
В начале войны он написал свои знаменитые стихи о Германии. Они меня потрясли тогда. Кстати, их включили в обвинение. Следователи их не поняли. В них совсем не было, как они заключили, восхваления Гитлера. Но ведь есть светлые гении и черные гении. … Он был сатанинское явление, но огромный человек. Об этом и говорил Даня в своих стихах. (3.2: 391).
Но ошибается в данном случае сам мемуарист, недооценивая профессионалов НКВД; те же прекрасно разобрались в смысле поэмы. Конечно, в первую очередь им бросилась в глаза следующая характеристика Гитлера, в которой ясно звучит прогерманская нотка:
Провидец? пророк? узурпатор?
Игрок, исчисляющий ходы?
Иль впрямь – мировой император,
Вместилище Духа народа?
Как призрак, по горизонту
От фронта несется он к фронту,
Он с гением расы воочью
Беседует бешеной ночью. (1: 133).
Но хотя во время написания поэмы Д. Андреев и стоял на пораженческой позиции (см. в моей статье «Опп и Германик – отпочкования Третьего Жругра»), эта строфа скорее свидетельствует просто о недостатке информации:
Цитата: И.В. Усова
Поэма «Германцы». Написана она была в самом начале войны, когда еще не доходили слухи о фашистских зверствах. А о Гитлере Даня знал только, что он мистик, вегетерьянец, что проводит какие-то мистические сеансы, на которых беседует с Гением немецкой расы. Все эти, как нам теперь известно, поверхностные черты, заинтриговали его. (3.2: 435).
Гораздо серьезнее следует отнестись к другой строфе, той, где мы сталкиваемся со вторым упоминанием Одина:
В Валгалле венцы уготовив,
Лишь Один могилы героев
Найдет в этих гноищах тленных
В Карпатах, Вогезах, Арденнах. (1: 132)
Валгаллой («залом для благословенных героев») древние германцы и скандинавы называли небесный чертог (рай), где обитали души доблестных воинов, павших в бою. Она виделась им как гигантский зал с крышей из позолоченных щитов, подпираемых копьями. Валгалла и расположенный неподалеку, блиставший серебрянной кровлей дворец Одина находились в Асгарде; Асгард же, согласно мифу,– небесный город богов. Все боги жили в одном месте, но у каждого был свой чертог. Языческие боги, говорится в «Розе Мира», к настоящему времени в большинстве своем достигли сакуалы Великих Иерархий (2: 228). Но первоначально античные, например, боги обитали на Олимпе, то есть в затомисе Греко-римской метакультуры (2: 128). И если скандинавская мифология делает обиталищем своих богов Асгард, то в «Розе Мира» вполне закономерно оказывается, что Асгард – неправильно называемый иногда более популярным именем Валгаллы: затомис Древнегерманской метакультуры (2: 140).
Принадлежность этой метакультуры к числу недостроенных в Энрофе означает, что Провиденциальные силы данной метакультуры не смогли противостоять натиску демонических начал (2: 139). Вряд ли это были только начала самой метакультуры – в ее мифологии нет сформировавшегося представления об «исподнем» анти-Асгарде. Основной натиск демонических сил в данном случае проявился в виде агрессии демона папства, что подтверждается скорбью Даниила Леонидовича по Древнегерманской метакультуре, парализованной ростом в историческом слое христианства; далее употреблено еще более страшное слово: катастрофа (2: 140).
Для христианской теологии все боги язычников были отнюдь не Великими Иерархиями, а бесами; Валгаллу же они интерпретировали как ад. Но «Роза Мира» вернула Асгарду (а с ним и Валгалле) первоначальный смысл. Таким образом, строки Андреева о том, что павшим в бою героям немецких войск «уготованы венцы в Валгалле» означают вовсе не низвержение в миры возмездия, а прямое восхождение в затомис Асгард. При этом Один, согласно Андрееву, непосредственно покровительствует воинам Третьего рейха. О статусе самого Одина Духовидец не говорит, но вполне можно предположить, что этот «верховный бог» – не Великая Иерархия, а Демиург Древнегерманской метакультуры. Да, такой панегирик Даниила Леонидовича врагам Отечества выглядит, пожалуй, посильнее величания их «доблестными современными крестоносцами» со стороны Мережковского. И в этом (правда, единственном) случае Андреев превзошел в германофильстве даже Константина Васильева.
Трудно сказать, было ли это понято следователями по «делу Андреева» и были ли «венцы в Валгалле» приплюсованы к обвинению в восхвалении Гитлера. «Розы Мира» с ее интерпретацией Асгарда в то время еще не существовало, и Валгаллу можно было понимать двойственно – и в исходном мифологическом смысле, и в христианско-теологическом. Скорее всего, следовтели не полезли так глубоко – им было достаточно и того, что они уже накопали, тем более что в поэме «Германцы» наверняка были другие, достаточно прозрачные прогерманские высказывания, утраченные для нас вместе с полным текстом поэмы.
Что подвигло Духовидца на такое вИдение военных событий, как «венцы в Валгалле»? Думается, здесь перед нами комплекс причин. Сказалась и его пораженческая позиция, и увлеченность скандинавским эпосом «Песнь о Нибелунгах». Он пленился этим произведением еще в юности:
Цитата: А.А. Андреева
в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, но в одно время. ... Звукового кино не было. ... Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз.
... Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Исполняли, естественно, Вагнера. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Конечно, я обмирала на первой серии, где герой Зигфрид. Рыцарь! Что может быть прекраснее для девочки?
Кримгильда тоже была очень хороша. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы ... Даниил же был влюблен в Кримгильду.
Все время пока в Москве шла вторая серия картины, которая называлась «Месть Кримгильды», где она была главным действующим лицом, он каждый вечер ходил в кино. Он посмотрел вторую серию 70 раз! (ПНК: 43).
Страстная увлеченность К. Васильева этим циклом вагнеровских опер
А в военное время одновременно с поэмой «Германцы» Андреев писал другую поэму – «Королева Кримгильда» (3.1: 547). Возвращаясь к объяснению его прогерманской позиции, можно учесть и то, что немецкая армия не была вполне идентична нацизму – многие военные не разделяли идей и целей Гитлера, даже были к ним в оппозиции, однако считали себя обязанными выполнять воинский долг. И, наконец, примем во внимание и то, что души не достроенной в Энрофе метакультуры могут ... претерпевать инкарнации в других метакультурах и странах, но в конце концов достигают именно своего затомиса (2: 139). Среди воинов Третьего Рейха вполне могло оказаться немало тех, в кого инкарнировались души Древнегерманской метакультуры, и Асгард действительно ждал их.
В процитированных строчках А.А. Андреевой музыка Р. Вагнера, исполнявшаяся в кинотеатрах,– это, конечно, отрывки из тетралогии композитора «Кольцо Нибелунга».
выразилась в создании им серии блестящих графических работ по мотивам тетралогии.
Васильев и Андреев оба зарабатывали на жизнь как художники-оформители, и обоим судьба судила всесоюзно прославиться лишь после смерти, наступившей отнюдь не в преклонном возрасте. Вот сколько параллелей! Но они не должны заслонить коренное различие между Васильевым и Андреевым, заключающееся в их отношении к христианству.
Для Андреева в православии много близкого, усвоенного. Его мучит собственное недостоинство – чисто христианское чувство, вытекающее из усилий духовного смирения.
Цитировать
Есть некий час, как сброшенная клажа, когда в себе гордыню укротим,
– от этого замечательного наблюдения М. Цветаевой мысль ведет нас к тому величайшему, непостижимому смирению, которое продемонстрировал всемогущий Господь, воплотившись в бренное человеческое тело (право же, куда меньше смирения требовалось бы человеку, согласившемуся воплотиться в таракана!). Андреев, в себе гордыню укротив, смиренно замечает: на таких, как я, презренье Иоанна – не холоден и не горяч! (3.1: 595). Апостол Иоанн говорит, что тех, кто не холоден и не горяч, а тепл, изблюет Господь из уст Своих (Откровение, 3, 15-16).
Теперь, когда под жизнями Андреева и Васильева подведена черта, становится, однако, видно, что первый был «горяч», второй же «холоден». Как горячи слова изумительной стихотворной притчи Андреева, в которой спрессовано тысячелетие христианства на Руси! Вслушаемся:
Ткали в Китеже-граде
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ослепительный плат
Для престола во храме
И для думных палат. (3.1: 380)
Но у ворот заржали вражеские кони, и плат оказался недовышит и брошен …под дождем и порошей, в снежных бурях и мгле. Поэт призывает: Кто заветные нити сохранил от врага – наклонитесь! падите! поцелуйте снега! Вот как – поцелуем даже снега можно сделать «горячее»! И далее – почти есенинские строки, когда на природное полотно языческих пращуров ложатся одухотворенные православным опытом мазки: В лоне отчего бора помолитесь Христу, завершайте узоры по святому холсту! (3.1: 381).
Ну, а что же Васильев? Завершал ли он эти узоры? Нет, хотя некая духовность, несомненно, ощущается в его полотнах, мощно воздействует на зрителя, дышит холодом серых и синих тонов его палитры, проглядывает в нордических лицах … Ярославны, жницы и «прощающейся славянки».
Что за бутафория, что за странный маскарад? На эти вопросы ответишь не сразу, а может быть, не ответишь и вообще, если не обратишься за разъяснениями к Андрееву. Но одно начинаешь ощущать сравнительно скоро, вспоминая, как воздействовали на тебя полотна других великих русских живописцев – Левитана, Нестерова, Корина, Пластова, не говоря уже о русской иконе: герои Васильева не одухотворены внутренним светом христианства, с которым неотрывно связана тысячелетняя история русского народа и которое, вполне очевидно, было глубоко чуждо «Константину-великороссу». Ведь на его картинах даже чисто внешне нигде не присутствует православная атрибутика (храмы, кресты, молебны, священники), которую встретишь, например, и у Репина, и у Аникеенка,– нигде, если не считать двух малоизвестных картин с часовнями (не с храмами!), разбомбленной (!) церкви на картине «Нашествие»
да маковок церквей на картине «Илья Муромец – борец с христианской чумой»,
которые сшиб, резвясь, наш былинный герой, между прочим, причисленный РПЦ к лику святых.
Добавлено: 14 апр 2012, 06:23